Я потерял 18 лет в тайской тюрьме
Меня арестовали в 1994 году, как раз перед посадкой на рейс из Таиланда. В одну минуту я уже прошел паспортный контроль, думая, что все прошло гладко, а в следующую – все закончилось. Никакой драмы, никакой погони. Просто тихое осознание того, что жизнь, к которой я, как мне казалось, возвращался, внезапно превратилась во что-то совершенно другое.
Я поехал в Таиланд заниматься муай-тай. Таков был первоначальный план. В Англии я увлекался боевыми искусствами, в основном карате, и хотел погрузиться во что-то более настоящее, более аутентичное. Таиланд казался подходящим местом. Я остался дольше, чем планировал, провел около пятнадцати боев, и где-то по пути деньги начали заканчиваться.
Обычно все начинается именно так. Не с амбиций, а с постепенного сужения круга вариантов.
Мой непальский друг предложил мне поучаствовать в операции. В тот момент это не казалось мне судьбоносным решением. Просто способ задержаться подольше, заработать денег, как-то продержаться. Наркотики были спрятаны в моей сумке, выложенной копировальной бумагой, чтобы нейтрализовать рентгеновские лучи. Всё казалось достаточно хитрым. Оглядываясь назад, я убежден, что нас подставили. Но это не имеет значения. Я всё равно согласился.
Нас задержали прямо перед посадкой. Эта деталь мне запомнилась. Если бы это произошло раньше, возможно, это не показалось бы таким уж окончательным. Но мы уже прошли паспортный контроль. Эта деталь имела значение. Она превратила плохое решение в очень долгий срок.
Пятьдесят лет.
Вот что мне дали. Пятьдесят лет в тайской тюрьме.
Помню, как почти сразу понял, что бороться с этим так, как обычно борются с подобными вещами, невозможно. Не было никакого хитрого выхода. Никакой апелляции, которая могла бы всё исправить. Я знал об амнистиях и смягчении приговоров, о том, как сроки заключения могут меняться со временем, но всё же, перед тобой отрезок жизни, который уже кажется неизмеримым.
Это не время в обычном смысле слова. Это нечто более значимое.
Как ни странно, меня это не сломило.
Вот чего люди не всегда понимают. Я не впал в отчаяние. Думаю, это произошло потому, что я очень рано осознал, что сам виноват. Как только ты это принимаешь, не на кого злиться. Нет системы, на которую можно свалить вину, нет человека, которого можно ненавидеть.
Что есть, то есть.
А когда вы туда доберетесь, останется только один вопрос: как вы будете жить внутри этого места?
Тюрьмы не были теми кинематографическими адскими пейзажами, которые люди себе представляют, но и очень на них были похожи. Условия были ужасные. Еда была еще хуже. Суп из риса, кусочки хрящей, может быть, немного овощей, если повезет. Ты просыпался в шесть, выходил из камеры, ел, а затем проводил день, следуя какому-то свободному, непринужденному распорядку до трех часов дня.
После этого вас запирали до утра.
Самым сложным был отрезок времени с 15:00 до 6:00.
Вы находитесь в комнате, битком набитой людьми, порой настолько тесной, что невозможно перевернуться, не наткнувшись на кого-нибудь. Жара давит. Повсюду тела. Воздух неподвижен. Вы учитесь лежать неподвижно. Вы учитесь не заглядывать слишком далеко вперед.
Если у тебя были деньги, становилось легче. Не легко, но вполне посильно. Моя семья помогала мне, примерно от 100 до 150 фунтов в месяц. Этого хватало на еду, воду и элементарные удобства. Вначале я даже платил за проживание в более комфортабельной камере, нас было двенадцать вместо сорока, с телевизором и вентилятором.
Звучит нелепо — платить за камеру, но так всё и работало. Деньги определяли, что ты там будешь делать.
Без этого всё было бы совсем по-другому.
Были такие вещи, как «банановые визиты». Туристы, путешествующие по Бангкоку с рюкзаками, которые увидели на улице Каосан объявление о возможности посетить заключенных. Совершенно незнакомые люди. Они садились напротив вас за проволочную сетку, задавали вопросы, приносили сигареты, зубную пасту и еду.
Некоторые из них относились к этому как к проявлению любопытства. Другие просто разговаривали с тобой как с обычным человеком и рассказывали о том, что происходит снаружи. Вот таких я и ценил.
Это бесконечная монотонность.
Я находил способы держать себя в руках. Боевые искусства помогали. Они давали мне структуру, когда всё остальное казалось застойным. В итоге я организовал что-то вроде школы боевых искусств внутри тюрьмы, обучал других заключенных и проводил тренировки. Какое-то время это пользовалось популярностью, пока охранники не поняли, что могут на этом заработать, и не попытались получить свою долю.
Это был еще один неизменный фактор. В конце концов, все стало носить транзакционный характер.
Тем не менее, это придало мне смысл жизни.
Вам это было необходимо.
Потому что я видел, что происходит с людьми, которым не за что было держаться. Многие заключенные пристрастились к наркотикам. Не из-за безрассудства, а из-за желания сбежать. Когда ты оказываешься в таком месте, всё, что притупляет остроту ощущений, становится соблазнительным.
Но это погубило людей.
Передозировки. ВИЧ через общие иглы. Мужчины, которые просто полностью отказались от наркотиков.
У меня тоже были свои проблемы, но я завязал. Я понял, к чему это привело.
Насилие существовало, но оно не было постоянным. Не таким, каким можно было бы ожидать. Была одна банда, самураи. В основном пожизненно заключенные, часто сидевшие за убийства, заядлые наркоманы, непредсказуемые. С ними лучше было держаться подальше. Если не привлекать к себе внимания, можно было выжить.
И я это сделал.
Я обрёл друзей. Это удивляет людей. Но это правда. Хороших людей, как ни странно. Тайцев, африканцев, японцев, европейцев. Тюрьма сжимает всё: происхождение, национальность, историю. В итоге остаются только люди, пытающиеся выжить в одном и том же месте.
Там время меняется.
Сначала ты считаешь дни, недели, месяцы. Потом это превращается во что-то другое. Оно растягивается. Оно размывается. Проходят годы, но они не ощущаются как годы в обычном смысле. Они отмечены рутиной, небольшими изменениями, тем, кто остался, а кто ушёл.
В конце концов, срок начинает сокращаться. Появляются амнистии. Сокращения. Шаг за шагом, невозможная цифра превращается в нечто конечное.
В итоге — восемнадцать лет.
Когда меня выпустили, я не сразу почувствовал себя свободным. Несколько недель я провёл в центре содержания под стражей для иммигрантов в Бангкоке. И скажу так: после восемнадцати лет в тайской тюрьме это место всё ещё казалось ужасным. В некоторых отношениях даже хуже.
Затем я сел в самолет.
Возвращение в Англию было странным. Не просто приятным. Странным. Мир изменился. Особенно технологии. Я приехал, когда мобильные телефоны были роскошью. А приехал в мир с айфонами. Скорость всего, связь — казалось, я пропустил какую-то версию реальности.
Мой отец и сводный брат забрали меня из аэропорта Хитроу.
Помню, как простые вещи казались непривычными. Спать в кровати. Принимать горячий душ. Закурить сигарету в пабе и услышать, что курить внутри больше нельзя. Это застало меня врасплох.
Я устроился на работу в течение двух недель.
Для меня это было важно. Двигаться вперед. Не зацикливаться на том, что произошло. Я уже восемнадцать лет с этим разбиралась. Не было смысла втягивать это в свою жизнь.
Люди спрашивают, сожалею ли я об этом.
Конечно, да. Но не в том смысле, в каком думают люди. Это не постоянное бремя. Скорее, это четкое понимание: это решение стоило мне восемнадцати лет. Такова цена. Нет смысла притворяться, что это не так.
Но я не зацикливаюсь на этом.
Потому что если чему-то и учит тюрьма, так это вот чему: если ты теряешь надежду в таком месте, тебе конец. Полный конец.
Поэтому я этого никогда не делал.
И, пожалуй, это единственная причина, по которой я вышел оттуда, всё ещё чувствуя себя собой.
Я поехал в Таиланд заниматься муай-тай. Таков был первоначальный план. В Англии я увлекался боевыми искусствами, в основном карате, и хотел погрузиться во что-то более настоящее, более аутентичное. Таиланд казался подходящим местом. Я остался дольше, чем планировал, провел около пятнадцати боев, и где-то по пути деньги начали заканчиваться.
Обычно все начинается именно так. Не с амбиций, а с постепенного сужения круга вариантов.
Мой непальский друг предложил мне поучаствовать в операции. В тот момент это не казалось мне судьбоносным решением. Просто способ задержаться подольше, заработать денег, как-то продержаться. Наркотики были спрятаны в моей сумке, выложенной копировальной бумагой, чтобы нейтрализовать рентгеновские лучи. Всё казалось достаточно хитрым. Оглядываясь назад, я убежден, что нас подставили. Но это не имеет значения. Я всё равно согласился.
Нас задержали прямо перед посадкой. Эта деталь мне запомнилась. Если бы это произошло раньше, возможно, это не показалось бы таким уж окончательным. Но мы уже прошли паспортный контроль. Эта деталь имела значение. Она превратила плохое решение в очень долгий срок.
Пятьдесят лет.
Вот что мне дали. Пятьдесят лет в тайской тюрьме.
Помню, как почти сразу понял, что бороться с этим так, как обычно борются с подобными вещами, невозможно. Не было никакого хитрого выхода. Никакой апелляции, которая могла бы всё исправить. Я знал об амнистиях и смягчении приговоров, о том, как сроки заключения могут меняться со временем, но всё же, перед тобой отрезок жизни, который уже кажется неизмеримым.
Это не время в обычном смысле слова. Это нечто более значимое.
Как ни странно, меня это не сломило.
Вот чего люди не всегда понимают. Я не впал в отчаяние. Думаю, это произошло потому, что я очень рано осознал, что сам виноват. Как только ты это принимаешь, не на кого злиться. Нет системы, на которую можно свалить вину, нет человека, которого можно ненавидеть.
Что есть, то есть.
А когда вы туда доберетесь, останется только один вопрос: как вы будете жить внутри этого места?
Тюрьмы не были теми кинематографическими адскими пейзажами, которые люди себе представляют, но и очень на них были похожи. Условия были ужасные. Еда была еще хуже. Суп из риса, кусочки хрящей, может быть, немного овощей, если повезет. Ты просыпался в шесть, выходил из камеры, ел, а затем проводил день, следуя какому-то свободному, непринужденному распорядку до трех часов дня.
После этого вас запирали до утра.
Самым сложным был отрезок времени с 15:00 до 6:00.
Вы находитесь в комнате, битком набитой людьми, порой настолько тесной, что невозможно перевернуться, не наткнувшись на кого-нибудь. Жара давит. Повсюду тела. Воздух неподвижен. Вы учитесь лежать неподвижно. Вы учитесь не заглядывать слишком далеко вперед.
Если у тебя были деньги, становилось легче. Не легко, но вполне посильно. Моя семья помогала мне, примерно от 100 до 150 фунтов в месяц. Этого хватало на еду, воду и элементарные удобства. Вначале я даже платил за проживание в более комфортабельной камере, нас было двенадцать вместо сорока, с телевизором и вентилятором.
Звучит нелепо — платить за камеру, но так всё и работало. Деньги определяли, что ты там будешь делать.
Без этого всё было бы совсем по-другому.
Были такие вещи, как «банановые визиты». Туристы, путешествующие по Бангкоку с рюкзаками, которые увидели на улице Каосан объявление о возможности посетить заключенных. Совершенно незнакомые люди. Они садились напротив вас за проволочную сетку, задавали вопросы, приносили сигареты, зубную пасту и еду.
Некоторые из них относились к этому как к проявлению любопытства. Другие просто разговаривали с тобой как с обычным человеком и рассказывали о том, что происходит снаружи. Вот таких я и ценил.
Это бесконечная монотонность.
Я находил способы держать себя в руках. Боевые искусства помогали. Они давали мне структуру, когда всё остальное казалось застойным. В итоге я организовал что-то вроде школы боевых искусств внутри тюрьмы, обучал других заключенных и проводил тренировки. Какое-то время это пользовалось популярностью, пока охранники не поняли, что могут на этом заработать, и не попытались получить свою долю.
Это был еще один неизменный фактор. В конце концов, все стало носить транзакционный характер.
Тем не менее, это придало мне смысл жизни.
Вам это было необходимо.
Потому что я видел, что происходит с людьми, которым не за что было держаться. Многие заключенные пристрастились к наркотикам. Не из-за безрассудства, а из-за желания сбежать. Когда ты оказываешься в таком месте, всё, что притупляет остроту ощущений, становится соблазнительным.
Но это погубило людей.
Передозировки. ВИЧ через общие иглы. Мужчины, которые просто полностью отказались от наркотиков.
У меня тоже были свои проблемы, но я завязал. Я понял, к чему это привело.
Насилие существовало, но оно не было постоянным. Не таким, каким можно было бы ожидать. Была одна банда, самураи. В основном пожизненно заключенные, часто сидевшие за убийства, заядлые наркоманы, непредсказуемые. С ними лучше было держаться подальше. Если не привлекать к себе внимания, можно было выжить.
И я это сделал.
Я обрёл друзей. Это удивляет людей. Но это правда. Хороших людей, как ни странно. Тайцев, африканцев, японцев, европейцев. Тюрьма сжимает всё: происхождение, национальность, историю. В итоге остаются только люди, пытающиеся выжить в одном и том же месте.
Там время меняется.
Сначала ты считаешь дни, недели, месяцы. Потом это превращается во что-то другое. Оно растягивается. Оно размывается. Проходят годы, но они не ощущаются как годы в обычном смысле. Они отмечены рутиной, небольшими изменениями, тем, кто остался, а кто ушёл.
В конце концов, срок начинает сокращаться. Появляются амнистии. Сокращения. Шаг за шагом, невозможная цифра превращается в нечто конечное.
В итоге — восемнадцать лет.
Когда меня выпустили, я не сразу почувствовал себя свободным. Несколько недель я провёл в центре содержания под стражей для иммигрантов в Бангкоке. И скажу так: после восемнадцати лет в тайской тюрьме это место всё ещё казалось ужасным. В некоторых отношениях даже хуже.
Затем я сел в самолет.
Возвращение в Англию было странным. Не просто приятным. Странным. Мир изменился. Особенно технологии. Я приехал, когда мобильные телефоны были роскошью. А приехал в мир с айфонами. Скорость всего, связь — казалось, я пропустил какую-то версию реальности.
Мой отец и сводный брат забрали меня из аэропорта Хитроу.
Помню, как простые вещи казались непривычными. Спать в кровати. Принимать горячий душ. Закурить сигарету в пабе и услышать, что курить внутри больше нельзя. Это застало меня врасплох.
Я устроился на работу в течение двух недель.
Для меня это было важно. Двигаться вперед. Не зацикливаться на том, что произошло. Я уже восемнадцать лет с этим разбиралась. Не было смысла втягивать это в свою жизнь.
Люди спрашивают, сожалею ли я об этом.
Конечно, да. Но не в том смысле, в каком думают люди. Это не постоянное бремя. Скорее, это четкое понимание: это решение стоило мне восемнадцати лет. Такова цена. Нет смысла притворяться, что это не так.
Но я не зацикливаюсь на этом.
Потому что если чему-то и учит тюрьма, так это вот чему: если ты теряешь надежду в таком месте, тебе конец. Полный конец.
Поэтому я этого никогда не делал.
И, пожалуй, это единственная причина, по которой я вышел оттуда, всё ещё чувствуя себя собой.
